Irin (irin_v) wrote,
Irin
irin_v

Бабка Натка

Оригинал взят у staruschka57 в Бабка Натка

Я познакомилась с ней в начале семидесятых, когда меня «по блату» устроили пробивать гайморит в одну подмосковную ведомственную больничку. Блатом была моя родственница Надюшка, служившая в этой больнице аптекаршей.
Золотые Бабки Наткины руки входили в комплект блата.

Бабкой Наткой за глаза, да и в глаза тоже, называли ее и врачи, и пациенты. Она и сама себя так называла, хотя в те времена она бабкой-то считаться и не могла, было ей примерно пятьдесят. Но выглядела она именно ею. Крохотная, тощенькая, кривоногая, нескладная – любая другая одежда, кроме халата, топорщилась на ней самым причудливым образом. Коротко стриженные седые волосы с попытками перманента и синьки, сморщенное лицо…

Она умела все. Уколы-катетеры – это само собой. Ассистировала ЛОРу, желудочные зонды ухитрялась запихивать так, что самые истеричные пациенты не успевали включать истерику. Клизмы, перестелить постель лежачему больному – она никогда не торговалась, входит это или не входит в ее обязанности процедурной медсестры, ощущая себя сестрой не столько медицины, сколько милосердия. Больные вздыхали: «Вот что значит фронтовая выучка! Умели ж эти медсанбатовки людям сочувствовать – и уколет незаметно, и приласкает мимоходом!»

Бабка Натка оказалась соседкой моей родственницы в доме, где жили многие сотрудники больницы. Захаживала к Надюшке по-соседски, «на огонек», а уж на дни рождения – само собой. Вот из этих разговоров под рюмочку и сложила я Бабки Наткину биографию.

У Бабки Натки был сын Сергей, лет на пять постарше меня. К моменту нашего знакомства он уж был дважды отсидевшим, и по малолетке, и по взрослому. Соседское мнение было, что был он в винах своих неповинен, и никто его не опасался. Он отлично знал лес, никогда в нем не терялся и умел добывать всякие ништяки вроде грибов и ягод. Нас с Надюшкой он водил на свои заветные места. Сам садился дремать под деревом, а нам указывал полянку «от сих и до сих». И через полчаса мы набирали полные корзины белых, даже в те года, которые считались не грибными.

Родом Бабка Натка из Смоленска. Была не то четвертым, не то пятым ребенком, причем совсем не самым младшим, в абсолютно бедной пролетарской семье. Кнутом от советской власти таким семьям редко попадало, а вот пряники иногда обламывались. И они умели их ценить, стремились дать детям если не еды вдоволь, то хотя бы образование. Перед войной ввели плату за обучение в старших классах школы, и, казалось, что Бабке Натка остался только путь на завод, потому что даже с тарифом для социально близких ее семья справиться не смогла бы. Но один из ее братьев где-то героически сражался за Родину, на Халхин-Голе, вероятно, а может, уже и на финской. И их семье выпала льгота на бесплатное обучение.

Поэтому 22 июня 41-го года окончившая девятый класс девушка Натка, ни минуты не колеблясь, пришла в военкомат, проситься на фронт: ей было, что защищать.
На фронт ее, конечно, не взяли, а отправили рыть окопы. В отряде, состоявшем из таких же детей по сути - одноклассников, выпускников, соседей. В этом отряде оказался и Володичка, с которым у Бабки Натки был роман с парой поцелуев за кустами сирени, после танцев в городском саду.

Отряд попал в окружение. То ли повезло, то ли руководство отрядом оказалось компетентным и готовым к такой ситуации, но они выбрались. Прибились к военной части, с ними и вышли, довольно быстро. Бабка Натка рассказывала, что они, комсомольцы-отрядовцы, были уверены, что выходят они к нашим армиям в тыл, а основные отряды красноармейцев давно уже бьют врага на его территории. Тогда, в августе сорок первого, да еще и оторванные от связи, они плохо еще понимали масштаб случившейся беды.

Прорывались с боями, ночными марш-бросками, дневными лежками в кустах и оврагах, теряя товарищей убитыми и ранеными. В такие дни и ночи так нужно бывает кого-то обнять, уткнуться в плечо. И случилась тогда у Натки с Володичкой любовь: короткая, яростная, тайная, горячая – единственный месяц любви в ее жизни. Жениться решили сразу же, как победят фашистскую гадину.


Вышли они с документами, с оружием, даже не слишком голодными и оборванными, смершовцы их не донимали, а быстро переформировали и в бой. Тому командиру, с которым они выходили, и Натка, и Володичка, пришлись ко двору. Ребята прошли все осоавиахимовские кружки, стрелять, окапываться и более-менее первую медицинскую помощь оказывать умели, ну а не подлежащий призыву год рождения можно было и не заметить.

Так они и оказались там, куда стремились. Отвоевали под Москвой и надолго застряли подо Ржевом. Это, кажется, Калининский фронт был. До осени сорок второго служили в одном полку, Натка в медсанбате, а Володичка разведчиком. Володичку несколько раз награждали, чем Бабка Натка потом много гордилась и хвасталась.

Под новый сорок третий год ее сильно ранили в плечо и шею. Лечиться увезли аж на Урал, там она, пока почти год восстанавливалась после нескольких операций, успела еще и курсы медсестер окончить. И все это время бесперебойно ходили солдатские письма о любви, верности клятвам и планах свадьбы в день победы.

Получить назначение в свою прежнюю часть Натке не удалось, да хотя бы уж и не в ту же, а в соседнюю, хотя бы на какой-нибудь из западных фронтов. И в победный сорок пятый она заходила с юга, в Румынию и Венгрию. А Володичка так и воевал на северо-западе. Второй раз ранило его уже под самый конец войны, и Берлина он тоже не повидал – подлечили и демобилизовали. День победы он встречал уже дома, оттуда шли к Натке письма с разными новостями, печальными – кто из ровесников погиб, кто вернулся искалеченным, у кого дом сгорел, а кого в Германию на работу угнали. И радостными – дом Володичкиных родителей почти не пострадал, ему, как фронтовику и герою-орденоносцу военкомат помог с железом, так что он крышу он поправил. Мать отдает им свой шифоньер, осталось только кровать где-нибудь достать, и можно играть свадьбу. И чтоб Натка там на румынских красавцев не заглядывалась!

Натка и не заглядывалась. Зачем бы ей это? А тем, кто на нее заглядывался – она про Володичку рассказывала, про их любовь и обещанный шифоньер к скорой свадьбе. И даже самые озабоченные донжуаны пасовали перед такой прямодушной верностью.

Демобилизовали ее в самом начале сорок шестого, вместе со всем госпиталем. И самым последним раненым, спасенным ею лично. Осенью взорвался дом, где квартировали офицеры из комендатуры. То ли саперы проворонили, то ли кто из местных фашистских недобитков ухитрился новую мину подложить. Натка как раз мимо проходила, ей тоже обломком по голове досталось, но одного молоденького лейтенанта придавило совсем уж сильно. Подоспевшие бойцы часа два ему ноги откапывали, и все это время Натка была рядом, оказывала медпомощь и рассказывала утешительные истории.

Паренька звали Иван Михалычем. Был он москвичом, с самого что ни на есть Арбата, совсем молоденьким, провоевавшим всего пару месяцев. Ранения у него были тяжелыми, Бабка Натка тогда работала в операционной, и знала, что у врачей был очень неблагоприятный прогноз. Но он выкарабкался. Рассказывал выхаживающей его Натке про разных персидских людей и греческих богов, ну и влюбился, конечно. Звал замуж, Натка отказалась, но адресок московский почему-то запомнила.

С фанерным чемоданчиком, где вместо красивых трофейных платьев были разные вилки-ложки для ее будущего счастливого дома, добралась до Смоленска. И угодила прямиком на Володичкину свадьбу. Последние месяцы письма от него не приходили, да и стал бы он писать об этом?

- Понимаешь, - сказал он ей, - я прошел всю войну, я видел столько грязи и смерти, и теперь я хочу новой чистой жизни, я ее заслужил и отвоевал. Ты пойми, я тебя ни в чем не упрекаю, я понимаю, что на войне женщине невозможно себя соблюсти. Ты в этом не виновата, но и я не виноват, что хочу взять в жены чистую и невинную девушку.

Натка поплакала, конечно, а потом решила, что хоть никто и не виноват, но жить ей в этом городе будет невмоготу. Да и мать ей тоже советовала уезжать. Списалась с уральской подругой, та ей ответила, что пусть приезжает, и работа на заводе найдется, и место в общежитии. А по пути Натка решила заглянуть по московскому адресочку.

В полуподвальной арбатской комнатенке умирал Иван Михалыч. Отказывали ноги, гноился шов, мучили головные боли.
- Мама, смотри – это моя Наташа приехала, - сказал он и потерял сознание.

Отступать было некуда. Жизнь вообще продолжается только потому, что в решающий момент обычно некуда бывает отступать. Это не я сказала, это кто-то из великих.

Натка принялась за работу. Обработка раны подручными средствами, военкомат, направление в госпиталь. То тут, то там находились знакомые по фронту медики, которых она уговаривала рискнуть и сделать невозможное. Операции, санатории, снова операции.

Расписалась с ним, конечно. Иначе ни прописки, ни работы, ни карточек. Позже нашла себе работу в подмосковной больнице – там дали служебную площадь, большую светлую комнату окнами в лес. Туда она и перевезла Иван Михалыча из гнилого арбатского полуподвала.

Десять лет жизни она солдату отвоевала. Он даже сумел выучиться на учителя истории и пару лет преподавал в школе, коляску с ним туда доталкивала то сама Натка, то соседи помогали, то ученики.

Домой не ездила. Зачем? Мать умерла, младшие сестры особо в гости не звали, единственный брат, уцелевший на войне, завербовался на какую-то дальнюю сибирскую стройку.

Но когда Иван Михалыч умер, все-таки решилась.

У Володички подрастал сын. Злой, полуголодный грязный волчонок. Растил его Володичка в одиночку. Чистая и невинная сбежала с интендантом, или с кем там обычно сбегают чистые и невинные? С солистами ансамбля песни и пляски?

Володичка же спивался, быстро и неотвратимо. Работать уже не мог, слонялся по пивным, где заслуженному фронтовику-орденоносцу добрые собутыльники плескали щедрой рукой.

Пару раз съездила так Натка, а на третий собрала мальчонку, да и увезла его к себе. Удивленным подругам пояснила, что не могла иначе: дала ребенку мандарин, а он спросил: «Почему? Ты разве моя бабка?»
- Да, бабка!

Так к Натке и приклеилось ее прозвище. Ни Володичка, ни чистая и невинная, не выказали никакого интереса к событию.

Натка ребенка отмыла, очистила от вшей и парши, откормила, одела и отправила в школу. Сережа оказался отзывчивым на ласку, учился хорошо, помогал по дому. Очень полюбил лес, бежал туда каждую свободную минутку и никогда не терялся, даже совсем маленьким.

Но в подростковом возрасте что-то пошло не так. Вроде как он прятал в лесу краденое. Попытались списать это на мальчишеские игры в пиратов или индейцев. Но уже началось: сначала условный срок, потом маленький, потом побольше, потом еще больше…

К девяностому году он совсем пропал, Бабка Натка пыталась хоть что-нибудь узнать, но ее везде футболили - ни опеки, ни усыновления она, оказывается, не оформляла, и формально была ему никем. Какими-то окольными путями дошли до нее слухи, что убили Сергея. Не то в зоне, не то уже на выходе.

А она продолжала работать медсестрой и тихо умерла уже в начале нового века. Соседки и подруги скинулись, поставили ей на могиле не только крест, но и памятник. Скромную темно серую плиту со звездочкой, поскольку ветеран войны, и фотографией с доски почета - нашлась в отделе кадров.

А теперь, собственно, финал истории. Он странный. Придуманный, вычурный, романный, сентиментальный, считайте его какой угодно смесью "Монте-Кристо" с "Калиной красной", но это факт.

Эту зиму больничный поселок пережил удачно. То есть никто не умер, и дорогу на кладбище торить не пришлось. А на Пасху народ туда потянулся и обалдел. Бабки Наткина могила преобразилась. Вместо оградки появился гранитный парапет со столбиками, гранитный цветник. По периметру отсыпка из щебенки, чтоб сорняки не лезли. Памятник, аккуратно спиленный, не менее аккуратно переустановлен на новом гранитном фундаменте, деревянный крест вычищен и отполирован.

Кинулись к сторожу. Тот рассказал, что среди зимы приехал какой-то мужик,по виду старый, но крепкий. В длинном черном пальто, вроде как у попа, но борода не поповская, а стриженная, как у Карла Маркса. Долго стоял у могилы, потом дал ему денег, и сказал, что приедут рабочие, поправить могилу, и чтоб он не препятствовал.

Через неделю приехали две машины, вроде газелей, но иностранные. Человек пять бригада, инструмент и материал у них весь свой был. Два дня работали, памятник спилили и завернули в ватное одеяло, крест выкопали и увезли. Парапет на свайном фундаменте сделали. На третий день приехал хозяин, на джипе с шофером, или охранником, что ли. Ему поставили раскладное кресло, и в нем он, закутанный в меховой плед, просидел все то время, пока рабочие памятник заново устанавливали. Положил венок и все уехали. А момент, когда привезли и снова установили крест – сторож проворонил, уж извиняйте.

Женщины венок по веточкам перебрали, надеялись записку найти, или еще какое объяснение. Ничего, кроме надписи на ленте «Благодарю».

Они считают, что нашелся Сергей, больше, мол, некому. А так - кто его знает, что тут случилось на самом деле.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments