October 17th, 2012

Мимоза

Иосиф Бродский: А где вы жили всю жизнь, Соломон?

И.Б."И вот в таком  столыпинском вагоне сидит напротив меня русский старик — ну как их какой-нибудь Крамской рисовал, да? Точно такой-же — эти мозолистые руки, борода. Все как полагается. Он в колхозе со скотного двора какой-то несчастный мешок зерна увел, ему дали шесть лет. А он уже пожилой человек. И совершенно понятно, что он на пересылке или в тюрьме умрет. И никогда до освобождения не дотянет. И ни один интеллигентный человек — ни в России, ни на Западе — на его защиту не подымется. Никогда! Просто потому, что никто и никогда о нем и не узнает! "

Несколько  дней по разным ассоциациям возвращаюсь к своим любимым «Диалогам"

Разговор двух  высоколобых интеллектуалов, граждан мира,  но какие же они разные. Если интервьюер  так и не высунул носа из своей среды, то интервьюируемый  так никогда и не смог  разместиться в ней окончательно, все время выламываясь  за её границы.

Я не особо люблю поэзию Бродского,  десять – двадцать любимых стихотворений, не больше. Я люблю его прозу. Мне нравится четкость и ироничность мышления, мне интересны обобщения, его орлиный взгляд на прожитое до него и прожитое  им .

Это интервью памятник эпохе,  о блестящей эстафете  родившихся в конце XIXв.  родившимся  во второй половине XX, почти во второй половине.

Мне кажется это еще недооцененная книга.

Книга о детях войны и послевоенных, детях гордых за своих отцов, детях, не замечающих  окружающую их нищету и убогость, детях учащихся в районных школах, детях растущих во дворах  по принципу все на равных, детях знающих, что никто  их ничему не научит, если они не будут ловить  капли знаний, проливающихся на них дождем, что поймал, то твое, детях,  головы которых набиты романтическими бреднями о значении поэзии в их жизни, о слезе ребенка,  детях, едущих за туманом и за запахом тайги.


Не все из них закончили и закончат свой путь  в Венеции, но все пронесут до конца этот глупый романтизм  той эпохи и отчетливое понимание, что если не я, то кто же. 

Его не поэтический путь  от  блокады и   разговоров  о каннибализме,  сквозь смену школ, попытку поступить во Второе Балтийское училище.  Работа с 15 лет. Его далекая от поэзии  работа помощником  прозектора, потом шесть лет геологических экспедиций, ну а потом известно - от истопника по своей воле , до батрака уже не по своей.

Интерес  к жизни, с которым рождаются и школа жизни, которую не затмят никакие Нобелевские премии.

Ниже немного  о детстве и юности, таких типичных  для того времени.

Collapse )