Irin (irin_v) wrote,
Irin
irin_v

Categories:

Мне повезло,

я родилась  в роддоме.
Я бы сказала, дважды повезло,  первый раз, когда мне удалось усмирить свои попытки осуществить   стремительные роды, которые произошли через двадцать минут после того, как моя мама перешагнула порог этого заведения.


 В противном случае   я бы получила  родовую травму, шмякнувшись об асфальт ул. Станиславского.  Этой травмой можно было бы объяснить,  множество странностей  моего мышления, в т.ч. почему я так плохо вычитываю свои посты, умудряясь не заметить ошибки аж в самом заголовке.
Еще мне повело с годом рождения,

в те времена, когда  я родилась, дома рожать было  уже не модно.  А так,  появиться бы мне на свет в той же самой комнате, в которой родились мой дед, мой отец и два его брата.
Дети существа легкомысленные, я боялась бабы Яги,   боялась  сделать что-нибудь не так и получить подзатыльник или, как это по-русски, ах да, легкий шлепок тяжелой рукой.  Но тени предков меня не волновали. Теперь я бы не смогла не думать про  рождения под этим потолком и про своего  тихого деда, тихо умершего от голода во время войны в этой самой комнате.
Дом наш стоял аккурат за книжным магазином "Москва", который на  Тверской. Книжный   под номером 2, если  по переулку, а наш был дом 4.  Теперь там дырка вроде скверика и совершенно непонятно, как на этой маленькой площадке  размещалось столько людских судеб.
Говорили, что дом  середины девятнадцатого века, наверное, знаю, что простоял он до 1972, когда и пошел под снос.


То, о чем я пишу было  не  в первую империалистическую, а в пятидесятых-шестидесятых двадцатого века.
Мы жили в  шестнадцатиметровой комнате, что по тем временам было вполне себе ничего,  с потолком  4,5 м, фигурным дубовым паркетом, двумя печками голландками из белого прямоугольного кафеля в потолок, одна из них никогда не топилась, выходя тыльной стороной в нашу комнату, а  дверцами в соседнюю коммуналку. Печки были  как бы полукруглые,  вогнутые,  моя детская  кровать стояла по диагонали  у нетопившейся. Если не  спалось, а родители наоборот уже засыпали, можно было опустить руку в щель между кроватью и печкой, свесить голову и   тихонько  достать из стоящего под кроватью ящика какую-нибудь игрушку.


Я росла под разговоры о печках, колосняках, дровах, угле, дымоходах, их коленах и печной тяге. Черные ходы квартир и часть подвалов были отданы жильцам под сараи. У нас как раз была под ентим делом лестница черного хода.Каждую осень туда завозили машину угля.


Как только холодало, моя высокая,  худенькая и весьма избалованная  мама каждое утро одевала старый байковый халат, сверху ватник, брала ведро и шла по улице в "сарай". Там она ползла вверх по угольной куче,  наполняла ведро и на попе съезжала вниз,  Если сначала выбирать  нижнюю часть кучи, то верх грозил обрушиться и выдавить казенную дверь.


Потом она приходила, переодевалась, растапливала печку и поднимала меня.
Еще  были широкие растрескавшиеся подоконники и  старые рамы окон, на зиму замазываемые замазкой. С тех пор я и люблю бетон.
Квартира наша была конечно коммунальная,  интеллигентом в кепке был только мой отец, да и вообще на весь дом  было два человека с высшим образованием, он и его двоюродный брат, врач.


 Интерес для окружающих представлял только мой отец, инженер,  он единственный мог помочь подрастающему поколению решить заданные в школе задачи. Поэтому  график его работы, а приходил он  с неё поздно,  имел общественный резонанс, те, кто глухо не мог решить или понять,  набегали к маме, с вопросом, не пришел ли.
В  квартире жили с семьями  сапожник, плотник без постоянной работы, что в те времена был нонсенс, недоучившийся агроном, воспитательница детсада и водитель.


Сапожник, когда изредка принимал на грудь,  крыл матом интеллигентскую сволочь, обосновавшуюся за стенкой и колошматил обувными   колодками свою толстуху жену. Помирившись, они сидели за  стоявшим к коридоре  плохо проструганным и плохо прокрашенным  кухонным столом,  такие были у всех,    маленечко попивали  и попевали.
Плотник  дядя Степа, когда ему удавалось заработать,  напивался в усмерть,  но на посторонних не покушался, орал и поколачивал только свою жену и четверых  дочерей.  Жили они в шестимиметровой комнате, родители спали на единственной кровати, дочери, все они были  старше меня,  спали на полу. Еще у них в комнате стоял кухонный стол стандартной конструкции и на гвоздях, вбитых в стену, висела  одежда, два комплекта школьной формы.
Ко всему этому можно добавить кухню с единственным краном холодной воды и единственной на всю квартиру раковиной, уборную с проржавевшим  бачком под потолком, с конденсатом влаги, холодными каплями, падавшими на голую попу, и длинную ржавую цепочку, оканчивающуюся неожиданно красивой белой фарфоровой каплей с  черными готическими немецкими письменами.
И еще запахи, забивающий все запах  щей различной рецептуры и влажный запах кипящего в наструганном  хозяйственном мыле  белья.
Особенностью нашей квартиры была лестница, она   начиналась в подъезде на первом этаже и широкая, из какого-то желтого камня, без перил, поднималась четырьмя маршами на второй  в  самый  центр квартиры.
Молодая  жена моего  покойного дядьки, известная нынче правозащитница, а в те времена что-то вроде сегодняшних "пуси",  костыляла в то время на только что появившихся в продаже розовых высоченных шпильках (какая только чушь не откладывается в  девчачьей  детской  памяти).


 Подходя к краю  нашей лестницы, она трагически понимала руки и кричала мужу: "Держи меня, держи крепче, иначе ты  будешь собирать внизу скелет в розовых шпильках".
Московские коммуналки, написал бы кто-нибудь о них, только о них.  А пока все это разрозненные воспоминания.
Tags: Житейское, Семья
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →