Irin (irin_v) wrote,
Irin
irin_v

Иосиф Бродский: А где вы жили всю жизнь, Соломон?

И.Б."И вот в таком  столыпинском вагоне сидит напротив меня русский старик — ну как их какой-нибудь Крамской рисовал, да? Точно такой-же — эти мозолистые руки, борода. Все как полагается. Он в колхозе со скотного двора какой-то несчастный мешок зерна увел, ему дали шесть лет. А он уже пожилой человек. И совершенно понятно, что он на пересылке или в тюрьме умрет. И никогда до освобождения не дотянет. И ни один интеллигентный человек — ни в России, ни на Западе — на его защиту не подымется. Никогда! Просто потому, что никто и никогда о нем и не узнает! "

Несколько  дней по разным ассоциациям возвращаюсь к своим любимым «Диалогам"

Разговор двух  высоколобых интеллектуалов, граждан мира,  но какие же они разные. Если интервьюер  так и не высунул носа из своей среды, то интервьюируемый  так никогда и не смог  разместиться в ней окончательно, все время выламываясь  за её границы.

Я не особо люблю поэзию Бродского,  десять – двадцать любимых стихотворений, не больше. Я люблю его прозу. Мне нравится четкость и ироничность мышления, мне интересны обобщения, его орлиный взгляд на прожитое до него и прожитое  им .

Это интервью памятник эпохе,  о блестящей эстафете  родившихся в конце XIXв.  родившимся  во второй половине XX, почти во второй половине.

Мне кажется это еще недооцененная книга.

Книга о детях войны и послевоенных, детях гордых за своих отцов, детях, не замечающих  окружающую их нищету и убогость, детях учащихся в районных школах, детях растущих во дворах  по принципу все на равных, детях знающих, что никто  их ничему не научит, если они не будут ловить  капли знаний, проливающихся на них дождем, что поймал, то твое, детях,  головы которых набиты романтическими бреднями о значении поэзии в их жизни, о слезе ребенка,  детях, едущих за туманом и за запахом тайги.


Не все из них закончили и закончат свой путь  в Венеции, но все пронесут до конца этот глупый романтизм  той эпохи и отчетливое понимание, что если не я, то кто же. 

Его не поэтический путь  от  блокады и   разговоров  о каннибализме,  сквозь смену школ, попытку поступить во Второе Балтийское училище.  Работа с 15 лет. Его далекая от поэзии  работа помощником  прозектора, потом шесть лет геологических экспедиций, ну а потом известно - от истопника по своей воле , до батрака уже не по своей.

Интерес  к жизни, с которым рождаются и школа жизни, которую не затмят никакие Нобелевские премии.

Ниже немного  о детстве и юности, таких типичных  для того времени.


...ИБ:«…..как всякий пацан, чрезвычайно торчал от всех этих вещей — знаете?

СВ: Погоны, кителя, кортики?

ИБ: Вот-вот! Вообще у меня по отношению к морскому флоту довольно замечательные чувства. Уж не знаю, откуда они взялись, но тут и детство, и отец, и родной город. Тут уж ничего не поделаешь! Как вспомню Военно-морской музей, андреевский флаг — голубой крест на белом полотнище… Лучшего флага на свете вообще нет! Это я уже теперь точно говорю! Но ничего из этой моей попытки, к сожалению, не вышло.

......

ИБ: Да, сцена была совершенно замечательная. Самое смешное в том, что морг находился стенка в стенку с «Крестами». И заключенные оттуда перекидывали к нам записки на волю, посылали друг другу «коней»…

СВ: А что это такое — «конь»?

ИБ: «Конь» — это средство общения в тюрьме. Способ передачи разных сообщений, а также хлеба, вещей. Например, вы — фраер. Вы попадаете в тюрьму, а кто-то, наоборот, освобождается, и ему не в чем выйти. Тогда у вас берут пиджак, затем связывают тряпки, или носки, или простыни в длинную веревку. Пиджак свертывается в комок и привязывается к этой штуке. Затем рука высовывается за оконную решетку и размахивает этой веревкой с пиджаком, пока он не попадает в окно другой камеры. А в другой камере его ловят, высовывая руку или лапку. Это и называется послать вещь «конем». Из морга я за всем этим мог наблюдать. Когда позднее я сам попал в «Кресты», то видел все это с другой стороны.

СВ: После морга вы, кажется, работали истопником в котельной?

ИБ: Да. Но это продолжалось сравнительно недолго — может быть, несколько месяцев. А потом началась работа в геологических экспедициях.

СВ: Как вы туда попали?

ИБ: А очень просто. Я мечтал путешествовать по свету — ха-ха-ха, прошу прощенья, да? Но я совершенно не представлял, как эту мечту осуществить. И вот кто-то — не помню уж кто, может быть, даже знакомый родителей — сказал, что существуют такие геологические экспедиции. Я страшно завелся на это дело и узнал, что каждое лето в поле отправляются геологические партии. И что там просто нужны руки. Это у меня было. И ноги. И спина, как потом выяснилось. Это тоже у меня было. Я нашел Пятое геологическое управление и предложил свои незатейливые услуги. И они меня взяли.

СВ: А что хотелось найти?

ИБ: Хотелось найти уран, естественно. Чтобы потом… Ну понятно, зачем нам уран был нужен. Никаких сомнений на этот счет быть не могло. И между прочим однажды, на Дальнем Востоке, я даже нашел месторождение урана — небольшое, но нашел.

СВ: Это была трудная работа?

ИБ: Вы таскаетесь по тайге, по этим совершенно плоским, бесконечным болотам. Согнуты в три погибели. Разогнуться потом совершенно невозможно.

СВ: А что тащите?

ИБ: Главным образом, всякие геологические приборы. Поскольку это была разведка на уран, то дозиметрические приборы. Сначала счетчик Гейгера, для измерения радиации, потом более усовершенствованные приборы, довольно толковые, с такой замечательной шкалой, которая давала приблизительные показания о степени радиоактивности той или иной породы. Вот вы спросили о впечатлениях от северного пейзажа. Я его видел, но совсем не в том ключе. Воспринимается этот пейзаж исключительно в функциональном плане, поскольку эстетически совершенно не до него.

.....
СВ:
 А что, ехали в нормальных поездах, с купе?

ИБ: Нет, ну какие там нормальные поезда? Ехали в «Столыпине».

СВ: А что это такое — «Столыпин»?

ИБ: «Столыпин» — это тюремный вагон. Так называемый вагонзак. Существовал он в двух образцах: до модернизации и после. У нас был старенький «Столыпин». Окна в купе забраны решетками и заколочены, забиты ставнями. Купе по размеру рассчитано на четырех человек, как обычно. Но в этом купе на четырех везут шестнадцать, да? То есть верхняя полка перекидывается и ее используют как сплошной лежак. И вас туда набивают как, действительно, сельдей в бочку. Или, лучше сказать, как сардинки в банку. И таким образом вас везут.Как же вы там выживали?Это был, если хотите, некоторый ад на колесах: Федор Михайлович Достоевский или Данте. На оправку вас не выпускают, люди наверху мочатся, все это течет вниз. Дышать нечем. А публика — главным образом блатари. Люди уже не с первым сроком, не со вторым, не с третьим — а там с шестнадцатым.

ИБ: Ну работа там какая — батраком! Но меня это нисколько не пугало. Наоборот, ужасно нравилось. Потому что это был чистый Роберт Фрост или наш Клюев: Север, холод, деревня, земля. Такой абстрактный сельский пейзаж. Самое абстрактное из всего, что я видел в своей жизни."

Соломон Волков  "Диалоги с Иосифом Бродским"" 
http://lib.rus.ec/b/59804/read

Tags: X X век, Литература, книжки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments